память войны
РЕКИ КРОВИ / ПОСЛЕДСТВИЯ
при поддержке iib (?)
В начале этого года в архив VEHA передали четыре маленькие фотографии и небольшую старую записку. И она показалась бы нам абсолютной бессмыслицей, если бы не была такой сверхэмоциональной и точной в датах. Итогом нашего поиска хоть какой-либо информации о девушках на фотографиях и о небольшой записке стал честный разговор о тяжелом периоде 1940-х годов, травмах и о влиянии тяжелого прошлого на последующие поколения.

Часть общей травмы прошлого
После первого прочтения записки остаются смешанные чувства. С одной стороны смущают четкие даты, будто кто-то действительно очень сильно боялся 25 марта 1950 года. С другой - она кажется каким-то небывалым суеверием, которому уже ни время и ни место в 2019 году. Вспоминается, как еще в школе баловались чем-то подобным. Но сегодня, "письма счастья" или "письма-цепочкам" - эти манипулятивным послания - мало кто воспринимает всерьез, а в некоторых странах их распространение может быть квалифицировано как мошенничество. И те, школьные, "письма" не были такими точными и одновременно жуткими. И уж точно никто и никогда их не сохранял.

А эту записку хранили, причем, как видно, довольно бережно. Сейчас это выцветший от времени небольшой листок, словно из школьной тетради, края которого обтрепались и местами порвались, а сгибы протерлись. Но он все равно оставался храниться где-то рядом со старыми фотографиями с которыми не совпадает хронологически. Снимки были сделаны, скорее всего, в фотоавтоматах, которые начали распространяться в СССР только с 1970-х годах. Да и на обратной стороне двух снимков еще можно разобрать выцветшие даты - 1974 год. Девушкам с фотографий на вид не больше двадцати лет, так что вряд ли они могли быть авторками записки. Но оставлены они были вместе, в старом доме деревни Добрезино Глубокского района.

Единственное, что можно понять из записки, так это то, что написана она была за год или несколько лет до 1950 года. Период непростой и даже страшный: Вторая мировая война, восстановление разрушений и голод. Если не принимать во внимание религиозно-мистическое содержание письма, то посыл очень похож на бессознательное желание защититься от чего-то тяжелого и давящего. А события 1940-х могли дать толчок для погружения в тяжелое психического состояние.

По данным ВОЗ "у одного из каждых 11 человек (9%), переживших войну или другие конфликты в предыдущие 10 лет, возникнет психическое расстройство тяжелой или средне-тяжелой степени". Самыми часто встречающиеся расстройствами являются депрессия, тревожные состояния и посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР). У последнего даже есть альтернативное название - "военный синдром". Это расстройство, которое может развиться у человека, если он пережил или был свидетелем угрожающего его здоровью или жизни ужасающего события или серии событий. Опасно оно еще тем, что симптомы могут проявиться не сразу, а со временем. И если упустить момент и своевременно не оказать необходимую помощь остро нуждающемуся в ней человеку, то последствия для психики могут оказаться довольно серьезными и негативно повлиять на все сферы его жизни.

Согласно исследованиям, у большинства людей симптомы через какое-то время проходят, особенно если они вовлечены в жизнь местного сообщества, а социальная, экономическая и политическая обстановки безопасны и не приносят новых потрясений. Но атмосфера в первые послевоенные годы такой не была. Голод, тяжелый восстановительный период, а также полное официальное табу с 1947 по 1965 год на все, что было связано с военными событиями. Невозможность высказаться открыто, разделить со всеми накопившиеся чувства и эмоции могли только усугубить оформившиеся за предыдущие годы травмы. Справиться с пережитыми потрясениями помогала только всеобщее восстановление разрушенного и утерянного. Но скорее всего, оставались люди не вошедшие в это "большинство" отравившихся и, не получив ни врачебной помощи, ни поддержки в обществе, продолжали как-то жить.

Если верить теории о трансгенерационной травме, то большинство не проработанных травм, страхов, реакций и эмоций может передаваться от родителей к детям. Самая высокая вероятность импринтинга в детском возрасте, когда ребенок обучается социальным и другим навыкам наблюдая за взрослыми и подражая им. Таким образом сложные поведенческие механизмы у людей живущих с ПТСР или другими приобретенными послевоенными расстройствами, могли начать влиять на следующее поколение, а возможно и дальше. Эта теория довольно новая и ее достоверность многие оспаривают, ссылаясь на недостаточность доказательной базы. Но именно изучение этой травмы позволило нам не остановиться и продолжать развивать эту историю с запиской.
В период Второй мировой войны вся территория современной Беларуси находилась в тяжелом состоянии. Резкая смена власти в 1939 году, концентрационные лагеря, оккупация, сильное партизанское движение, коллаборационизм, фронтовики родители, деды и прадеды, сожженные населенные пункты - перечислять сложно. И в каждой семье есть своя история об этом тяжелом периоде, который не мог не повлиять на состояния людей. Возможно именно поэтому, для нас записка была о последствиях событий происходивших на территории Глубокского района в 1940-х годах. Каждый из нас - часть общей травмы прошлого. Ведь мы воспитывались нашими родителями, дедами и прадедами.


На пересечении

У каждой истории есть свое начало, и часто недостающие части нужно искать там, где ее истоки. Отправляемся в Добрезино, чтобы узнать через какие потрясения прошли Добрезино и Глубокский район в 1940-х годах, о девушках на фото и, если получится, то и о записке. Но девушек с фотографий никто не узнает, кто и при каких обстоятельствах продал дом - не помнит. Да и сам дом находится на территории соседней деревни Колено. Местные жители охотно включаются в беседу, но тех, кто может что-то рассказать о нужном нам периоде не так уж много.
Карта из приложения к пакту Молотова-Риббентропа с обозначением новой германо-советской границы. Карта подписана Иосифом Сталиным и министром иностранных дел Германии Йоахимом фон Риббентропом
Узнаем, что Вторая мировая война для Добрезино началась одновременно со всем миром - 1 сентября 1939 года. Согласно Рижскому мирному договору эта территория входила в состав Польши, а деревня находилась как раз на границе с БССР. Немного пройти до реки - и на противоположном берегу уже другая страна. "Я один год отходила в польский класс - первый. Пришла учительница в воскресенье, переписала нас, а на завтра уже нужно идти в школу. Но ночью пришли большевики. И все - Россия. Большевики или Россия, не знаю. Называли их просто - большевики. В тот год уже пошли в русскую школу", - вспоминает местная жительница Любовь Якимовна Рудак. Но, про этот период рассказывает мало, для нее война началась 1941 году, ей было восемь лет. Она родилась в Добрезино в 1931 году, ее детство пришлось на события Второй мировой война, а юность - тяжелый период восстановления.

Любовь Якимовна одна из немногих оставшихся старожилов деревни, которые еще помнят и могут рассказать историю этих мест. Видно, что ей тяжело вспоминать, она постоянно вздыхает, прерывается, а точкой в каждой истории служит фраза "не дай ты бог". В то время она потеряла родного брата, пряталась в лесу от перестрелок и мужественно, тайком, передавала деньги, чтобы двое родственников, мамины братья, смогли откупиться и не отправились работать в Германию.

Несмотря на то, что Добрезино обошли стороной серьезные военные потрясения, вокруг, в Глубокском районе, происходило много всего. В районе находилось три гетто: в Прозороках, Глубоком и, самое близкое, в деревне Плиса. Местные жители знали о том, что там происходило и как там обращались с людьми, но для описания этих событий обычных слов не хватает. Поэтому в самые эмоциональные моменты рассказ напоминает простое перечисление фактов. "В Плисе ж, местечно такое, лагерь был. И тогда их [евреев] стреляли, живыми даже закапывали, в колодцах детей топили. Ну и в Глубоком там было всякого", - отстраненный статичный пересказ, чтобы лишний раз не вспоминать и не травмировать себя. За время оккупации в Плисе погибло около 500 человек, а саму деревню сожгли в 1944 году.
Церковь Святых Апостолов Петра и Павла и монастырь базильян до 1939 года, Березвечье. Фото: Ян Булгак
В Глубоком и правда "было всякого". Помимо гетто, в 1941 году там был открыт шталаг - лагерь для рядового и сержантского состава. Находился он на территории бывшего униатского монастыря в деревне Березвечье (сегодня является районом города Глубокое) и там же, до осени 1943 года, действовал "специализированный лагерь для инвалидов". В этом же году туда начали свозить для трудовых работ и пленных итальянских военных. А меньше чем через год, перед отступлением, весь лагерь был ликвидирован, пленных же расстреливали как в самом лагере, так и в ближайшем лесу Борок.

Наша вторая собеседница - Мариза Моисеевна Клочко. Это она привела нас к своей более разговорчивой подруге Любе. Мариза - французское имя, но она его не особо любит и просит называть ее просто Мария. В год ее рождения, родители жили во Франции и работали там на виноградниках. Каким было Добрезино до войны она не знает, потому что семья вернулась в деревню в 1939 году. Зато отлично помнит Францию и может в подробностях описать дома, чистоту улиц и то, как с детьми ловили жаб на ужин. Маризе сейчас 88 и рассказ дается ей нелегко, она периодически сбивается и надолго погружается в свои мысли. Вспоминает как с подругой Соней бегали в Подсвилье и помогали спастись местным жителям, которых хотели отправить на работы Германию. Дожидались, когда охранники уйдут, и открывали окна дома, в которых держали людей. Любовь Якимовна оживляется - ее брату удалось избежать отправки в Германию как раз из-за такого открытого в Подсвилье окна. И больше они этот эпизод не обсуждают, как, скорее всего, не обсуждали и до этого.

Во время жизни в зоне боевых действий привыкаешь к постоянному страху. Добрезино, хоть и была относительно спокойной деревней, но находилась на границе - оккупационные силы с одной стороны и большая партизанская зона с другой. "Немцы стреляют оттуда, из леса, а эти, партизаны, оттуда. Сколько раз мы в лесу прятались!" Сложно представить, как со всем этим справлялись две девочки восьми-девяти лет. И еще сложнее сказать, как на них отразились увиденные жестокость и насилие. Помнят они и прорыв 1944 года около поселка Ушачи, только помнят по-своему: "Так озеро было красным от крови, так там людзей били. Там погибло много партизан".
Дорога в Березвечье из леса Борок, 1934 год
Фото: Ян Булгак

Они много говорят про голод и бедность, которые царили вокруг в военное время и так долго после. Любовь Якимовна рассказывает, как плакала три дня подряд из-за того, что очень есть хотелось. А Мариза Моисеевна несколько раз с сожалением вспоминает об угнанной партизанами корове и о том, как их постоянно грабили и часто забирали последнее, необходимое и самое дорогое: "Одежды было у нас много - мы из Франции привезли. Хорошая такая была. Ее закапывали все, ну и мы закопали… А кто-то, наверное, подсказал... Они тогда долго искали и нашли, выкопали и все подчистую забрали. Партизаны. Брали все". Мы обсуждаем эпизод с коровой и другие, порой необоснованные вмешательства партизан в деревенскую жизнь. Женщины вспоминают отобранный у маленького соседского ребенка шарфик, вспоминают как отбирали последние теплые вещи и "придут, откроют хлев и кур хватают". "Партизаны коров забрали, всю одежды забрали," - еще раз повторяет Мариза Моисеевна. И складывается впечатление, что уже больше семидесяти лет не может простить только эту корову - в деревне было много голодающих детей.

Согласно электронной базе данных «Белорусские деревни, сожженные в годы Великой Отечественной войны» за период 1941-1945 годов в Глубокском районе сожжены 33 деревни, в том числе и соседняя Плиса. Поэтому уже в конце разговора спрашиваем, были ли сожжены Добрезино и Колено? Но нет, эти деревни не горели. "У нас здесь затишье немного было. Любили нашу деревню за то, что никого нету немцев, никого - партизан", - подытоживает Любовь Якимовна. Уже потом, после окончания Второй мировой войны, она ездила в Хатынь: "Я два раза была в Хатыни… Ой, там нужно плакать только, смотреть и плакать".

Мариза Моисеевна Клочко


Мы мешки возьмем и тогда идем этой липы нарвем и мешки несем домой. Ну, а тогда уже мамы пекут варавлянки. Листья насушим, натрем, муки немного к этому, а тогда ж муки не было, поэтому жменьку какую всыпемь и так пекли. Воды немного, соли посыпем и так едим.

Любовь Якимовна Рудак
...Там озеро было красным от крови, так там людзей били. Там погибло много партизан.
В послевоенное время такого понятия как ПТСР еще не было, оно только начинало изучаться, параллельно тестировались методы лечения. Травмированных людей было много, персонала не хватало, поэтому лечить приходилось массово. Это стало началом создания такого способа реабилитации как групповая терапия. Большинство исследований проходило в США, а на территории бывшего СССР психологические проблемы не лечились и даже не изучалось. Пострадавших было много, но из-за отсутствия своевременной профессиональной помощи, а также сложной ситуации в стране, у некоторых людей подобные состояния, скорее всего, усугублялись.

Тяжелая послевоенная обстановка, страх перед каким-то внешним врагом - человек, в итоге, всегда находился в мобилизированном состоянии, напряжении. То есть, люди оставались настороже даже тогда, когда можно и нужно было расслабиться. Привычка жить в страхе оставалась, ведь базового доверия к миру, к тому, что он прекрасен и безопасен, не было сформировано. Не было его у дедов, не было у родителей, не было и дальше. И когда рождается ребенок, он начинает частично перенимать модель поведения окружающих его взрослых. Таким образом, за годы, во многих семьях уже развились не совсем здоровые психологические установки и "ритуалы" необходимость в которых уже давно отпала, но их все равно продолжают воспроизводить из поколения в поколение. А чтобы эту идею поддерживать всегда нужно чего-то или кого-то бояться - начальника, отличающегося человека, другие страны.

Также и с этой запиской. Скорее всего, о событиях 1940-х годов человек не думал. Это больше похоже на архаичный страх перед стихиями, перед чем-то не подконтрольным. Но учитывая период написания, этот текст может быть последствием, совокупностью многих травм и эмоциональных переживаний того периода. Из-за отсутствия необходимой помощи, непонимание себя и того, что происходит внутри, многие начинали "глушить" это разными способами - от алкогольных и наркотических зависимостей до трудоголизма. Но как бы человек не пытался блокировать свои переживания, они все равно стремиться быть высказанным. В такие моменты люди могут начать обращаться к религиозным или духовным практиках, чтобы хоть как-то проявить то, что раздирает изнутри.

Коллективно из подобных травм можно выйти только по-прошествии времени. Индивида же может лечить семья - вниманием, обстановкой и поддержкой. Но, в первую очередь, каждому из нас нужно заниматься собой и наблюдать за своими реакциями. Из здоровых людей сложится здоровое общество: также как единица лечит общество, так и общество лечит единицу. И даже если будут происходить какие-то внешние воздействия, например, экономические или политические, то здоровые люди будут руководствоваться лишь своей, здоровой, картиной мира и стремиться к созданию благоприятной среды вокруг.
Лариса Тишанская, психологиня, гештальт-терапевтка
Заключение
События происходившие на территории современной Беларуси в 1940-х годах не могли ни сказаться на жизни людей здесь. Ужас того времени, через который проходили участники и свидетели, сложно объяснить человеку, который не имел подобного опыта. Кому-то повезло и ему удалось, пусть, скорее всего, не до конца, но справиться с пережитым освободившись от его влияния. Но всегда остается протенцент тех, пусть и небольшой, кому повезло меньше. Сложно говорить насколько высок этот процент, так как в СССР не велась статистика психологических потерь ни среди военных, ни, тем более, среди гражданского населения. Люди справлялись сами, продолжая жить в атмосфере страха, замалчивания и искажения фактов. Для тех, что кто прошел через годы Второй мировой войны и период восстановления уже утеряна возможность совместной скорби. Но в тот момент она была под запретом, хотя могла бы оказаться целительной для военных и жителей пострадавших территорий.

Сегодня у нас есть возможности для того, чтобы начать честный разговор как о победах, так и о допущенных ошибках. Самый простой первый шаг - обращение к семейной истории, так как она неразрывна встроена в историю общую. Уже давно необходимо выслушать, осознать и признать боль наших родителей и дедов, постараться не отрицать ее. Это не возвращение позицию жертвы, а скорее уважительное отношение к непростым моментам истории. Возможно тогда мы поймем, что любые военные действия - это не приключения, а их последствия необратимы. Последствия, которые мы ощущаем на себе уже более семьдесяти лет.
Выкарыстанне фотаздымкаў або перадрук матэрыялаў VEHA.by магчыма толькі з пісьмовага дазволу рэдакцыі.

© 2019 VEHA
Выкарыстанне фотаздымкаў або перадрук матэрыялаў VEHA.by магчыма толькі з пісьмовага дазволу рэдакцыі.
Выкарыстанне фотаздымкаў або перадрук матэрыялаў VEHA.by магчыма толькі з пісьмовага дазволу рэдакцыі.


МіНСК, БЕЛАРУСЬ


+375 29 60 60 321
info@veha.by